Предисловие.

Мы можем часами просиживать в разговорах, мы можем долго молчать, понимая друг друга. Этот худощавый парень, готовый отстаивать свои принципы в любой ситуации, проживает судьбу, и потому очень сложен, но и прекрасен его путь. Самые разные люди что-то свое находят в его песнях. Я рад держать в руках эту книгу.
Добра и удачи тебе, Боря!
Вадим Туманов

Примечание:  на этой страницы  опубликованы  не все  стихи,  вошедшие  в  сборник "Преступное  занятие",  некоторые  стихи  и фотографии  к ним  можно  найти  в  разделе  Дискография.

***
Мы сегодня вперед, не по кругу живем,
Только я вот о чем, вот о чем, вот о чем:
Это вышло не по мановенью.
Были люди и в том поколеньи,
Да и в этом, которые Время
На себе привезли в наше время.

Многих нынче из них не найдешь средь живых.
А живые и ныне — лишь воду да жмых,
Им пока что еще не воздали.
А они снова вдаль ускакали,
Увозя с собой Время с азартом,
Чтоб войти мы могли в него завтра.

***
Когда опутанный тьмой страха
Мир правил сатанинский пир,
Один раздвинул стены мрака,
Сказав, что бесконечен мир.
Он разгадал его движенье,
Но жизнь — прозрению цена.
И озарилась на мгновенье
Изогнутая страхом тьма.

— Там кто горит, кажись, Джордано?
— За что его?— Он — еретик.
Спешат на площадь горожане
Составить праздничный триптих.

Кричал юродивый: «Калеки!»
Юродивым прощают все.
— Я видел это в прошлом веке,
Не нов на площади костер.
И дальше будет точно так же:
Кого-то утром босиком
К столбу на площади привяжут
И назовут еретиком.

— Там кто горит, опять Джордано?
— Не жаль его: он — еретик.
Глядят на площадь горожане
Из комфортабельных квартир.

У них сомнений нету в казни
Того, кто посягнул на тьму.
А он не властен показать им
Открывшееся одному.
Его уже к костру толкают,
В разгаре сатанинский пир.
А с неба звезды тьму лакают,
Светлеет бесконечный мир.

— Там кто горит, опять Джордано?
— Да нет, другой, того сожгли.
Стоят навытяжку жандармы,
И мчатся мимо «Жигули».

***
Надоели банальные темы
Про колхозы, про темпы, про власть.
Ясно всем — виновата система,
Но еще не накушались всласть
Едоки, предержащие власть.

А поскольку их, сытых, но дряблых,
Молодые меняют умы,
Долго слушать еще про
Октябрь Будем речи великие мы.

А в октябре дождям приют
И хмарь куда ни плюнь.
Нет я про осень не спою,
Спою я про июнь.
И как в июле полюблю,
И в августе сгорю,
Так что никак не разделю
Тоску по октябрю.

Разродилась страна президентом,
Депутаты немножко бузят,
Хоть в народе растет подозренье,
Что две трети из этих ребят
Из кормушки Верховной едят.

Вот и нету проблем с Карабахом,
Утрясен с Тбилиси эксцесс.
За кормушку — в лоскутья рубаху:
«Мир», «Октябрь», «Слава КПСС!»

А в октябре дождям приют
И хмарь куда ни плюнь.
Нет я про осень не спою,
Спою я про июнь.
И как в июле полюблю,
И в августе сгорю,
Так что никак не разделю
Тоску по октябрю.

Надоели банальные темы
Про колхозы, про темпы, про власть,
Ясно всем — виновата система,
Но еще не накушались всласть
Едоки, предержащие власть.

Вот и судят они, вот и рядят,
То с одним, то с другим не в ладу.
А в миру давно отжил октябрь,
Распустились пионы в саду.

А в октябре дождям приют
И хмарь куда ни плюнь.
Нет я про осень не спою,
Спою я про июнь.
И как в июле полюблю,
И в августе сгорю,
Так что никак не разделю
Тоску по октябрю.

***
Не крутите напрасно вы глобус,
Ручку тонкой настройки волны,
Нету нас и развеян наш голос
По окопам минувшей войны,
По окопам минувшей войны.

Нам пожить в жизни не пофартило,
Да и кто тогда думал о том,
Как щенят нас война подхватила
И о танки ударила лбом.

Оглушила, швырнув из постели
Под свинцовый колодезный душ,
Только души из нас полетели,
Сотни тысяч оранжевых душ.

Кто-то крикнул: «За Сталина, братцы!»
И остался вмерзать в ржевский снег.
На чужой территории драться
Обещал нам великий генсек.

Выжил кто-то в окопах? Навряд ли,
Да и как — со штыком на броню.
Перед боем давали мы клятвы,
Ну а после встречались в раю.

И оттуда, глядя на Расею,
Рассмотрели богов мы лихих.
Но верни — снова б кровью своею
Замывали чужие грехи.

Снова б гибли под Минском и Брестом,
Выбирать бы опять не пришлось.
Нам навечно и время и место
На спасеньи России сошлось.

***
В этой жизни все сплошь перевернуто,
Вот и нынче летим мы, летим.
В оболочку добра ложь завернута,
Оболочка растает, как дым.

В этой жизни все сплошь переломано,
За улыбкой ухмылка видна.
Ковш прозрачный водой переполнен был,
Испарится водица до дна.

В этой жизни все сплошь перепутано,
Храбрость пугана, боль не болит.
Над землею, туманом окутанной,
Век от веку один виден лик.

Может, песня моя вышла пошлая,
Да и рад бы блуждать я во тьме.
Но чем дальше, тем ближе мы к прошлому,
Ну, а я, значит, ближе к тюрьме.

***
Под неусыпным оком
Из затемненных окон
Проходит жизнь вся,
Не шевелись!
Направо — провод с током,
Налево — выйдет боком,
А прямо — трижды сплюнь
И оглянись!

Куда пойдешь?
в коленях дрожь.
С чего начнешь,
к тому придешь.

Вот вечная дилемма:
Направо ли, налево,
А может, все же сплюнуть
И вперед!
И перед самым оком—
На лошадь и галопом
В надежде на промах
И недолет!

Под стук подков,
под лязг оков,
От горьких снов
в снега снегов.

Что проще, что сложнее,
Что лучше, что важнее?
Решайте, в этой песне нет конца.
Уже собаки лают,
И даже я не знаю,
Чем кончится побег для беглеца!

Он дрожь унял
под дробь копыт.
А где был я?
А с кем был ты?

***
Действительно, поэт умрет,
И лишь тогда ему воздастся.
Почти всегда иная, братцы,
У нас судьба генсеков ждет.

Вы призадумайтесь об этом,
Когда наступит день решать,
Кем больше хочется вам стать:
Генсеком или же поэтом.

***
У плитки руки грели

до коликов по коже,

Тепла-то — еле-еле

от чайника, а все же

Потопчешься в отцовском,

и вроде холод выгнан,

Вчера мы вам мурцовки,

сегодня клейстер вы нам.

Кусочек мыла вражьего

по всем квартирам хаживал,

Кто мог — играл адажио,

кто мог — часы налаживал.

Одним пальтишком, надо коль,

накроемся, и верьте же,

Играли скрипки с альтами

на счет четыре четверти,

Тарелки и ударные —

для всех счет равный, истинный,

Потерями и ранами

проверенный, единственный.

Я заглянул в неблизкое,

там в душах червь не лазает,

Одна всем сказка-присказка,

хотя погоны разные.

Там по заслугам вышивки,

особых нету граждан...

— Так то ж война,— я слышу,—

не сравнивайте даже.

*** Посвящается
А. Гладышеву,
погибшему 20 февраля
1984 года в финале
чемпионата мира
по спидвею в Лужниках

Мне и сейчас не избежать озноба:
Вскрывались сверху дамы и вальты,
Ему кругами выпала дорога
Неописуемо манящей красоты.
И он, прогрев мотор до красноты,
Рванулся в круг, лишь взвизгнули троса,
И загорелись позади мосты —
Ему не полагались тормоза.
А на него и на ему подобных
Глядели люди, будто на безумных,
Казалось им, что дико и неумно
Ходить по краю пропасти бездонной.

Осознаешь все поздно или рано,
Частенько ощущеньями других,
А он играл с самой судьбой на равных,
Благодаря ее за новые круги,
И возвращал ей вовремя долги—
На теле места не хватало шрамам,
Летели вилки, в узел гнулись рамы,
Гуляла смерть — не вытяни руки.
И кто-то свыше предвещал венки,
А он смеялся, жил и лез к вершине,
Не думая о том, где будет финиш,
Счастливым был в веселые деньки.

Мне и сейчас не избежать озноба:
Когда бы знать, где дамы, где вальты,
Да знать бы, где закончится дорога
Неописуемо манящей красоты,
И подстелить соломку, сдать туза,
Но поздно — подвела судьба черту.
Последний круг увозит в темноту,
Кому не полагались тормоза.

Он, может, слишком лег на вираже,
Приблизившись вплотную к краю бездны,
А может, ему в круге стало тесно,
Нам это не дано узнать уже.
Его теперь встречают в пустоте
Упреками: мол, слушаться не стал,
А на вираж уже ложатся те,
Кому еще всходить на пьедестал!

В ЗАПОВЕДНЫХ МЕСТАХ

Я забрел в заповедные чьи-то места,
Интерьер — ну тайга да тайга!
Настоящая, слышу, мне Баба Яга:
— Заходи, угощу досыта.

Водка, закусь у ней и притушенный свет,
И гитара. Я спел, куда денешься?
Загорелась Яга: «Да никак ты поэт?
Знаешь что, давай-ка поженимся.

Что ты выпучил глаза, лей еще винца,
А то как-то побледнел моментально.
Я давно себе метила мужа певца,
Ты закусывай, родной, гениальный».

Сказка сказывается
На полутора листах.
В заповедных же местах,
Видно, крылья на делах.
Все дела в пяти строках
Укладываются.

— Да какая я старая, леший с тобой,
Мне всего-то — четыреста с четвертью.
Захочу и в момент обернусь молодой,
Проверяй, если хочешь, я честная.

Завелась: «Что захочешь, смогу я достать.
Дом-то видел, на ножках, крутящийся!
Соглашайся, на ступе будешь летать,
На бензин ни гроша не потратишься».

Обернулась ведь, бестия, в джинсы, очки,
Бюст себе — третий номер напялила,
Ноги вправила в выше колен сапоги,
Рот зубов рядом белых заставила.

Сказка сказывается
На полутора листах.
В заповедных же местах,
Видно, крылья на делах.
Все дела в пяти строках
Укладываются.

— Вот, все есть,— глаз у старой стал водяной,
— Имя, хочешь, сменю на Ягуства?
И к Кощею вхожа, и знаком Водяной,
А душа что-то тянет в искусство.

Я тебя пропишу в заповедный наш лес! —
Снова старая раздухарилась,—
Домовой с уговорами триста лет лез,
Не далась, для поэта хранилась.

— Нет, Яга,— говорю,— да и песни мои
Вашей нечисти, как в горле кости.
Ты невеста, конечно, что тут говорить,
Залетай ко мне как-нибудь в гости!

И ушел я оттуда, а может быть, зря?
Может, жил бы я там интересней?
С Домовым бы на «ты», и с Кощеем в друзьях,
И писал бы ненужные песни.

***
Я был со странными людьми,
Они мне все клялись в любви:
И кто протер локтями стол,
И тот, кто только что пришел.

А я глядел на лица их,
И все скучнее был мой стих,
И не допив свое вино,
Шагнул в открытое окно.

Я был довольно долго там,
Теперь скорей к своим друзьям.
Мы друг на друга поглядим,
И все поймем, и помолчим.

Я был среди лихих голов —
Ножи в карманах, море слов,
Сверкал там каждый взглядом злым,
Стараясь выглядеть блатным.

А я глядел на лица их,
И все скучнее был мой стих,
И не допив свое вино,
Шагнул в открытое окно.

Я был не очень долго там.
Но все равно — скорей к друзьям.
Поговорим о том, о сем,
Чуть усмехнемся.
Вот и все.

ЯВИЛСЯ ОН

Все началось, как дивный сон.
Явился он, а вместе с ним —
Огромный стол из яств и вин,
Мы сели пить к столу вдвоем.

Он нем был, как дневная выпь,
И словно демон, в черном весь.
— Постой, поем, дурную весть
Еще успею сообщить.

Тебе, друг мой, осталось жить
Чуть-чуть, чуточечек, чуток,
Ты много бил об двери лоб,
Чего достиг? Зачем — скажи?

Ты ни одну дверь не открыл,
А синь вдали — самообман,
Ты из ручья, как наркоман,
Себя поил, не опоил!

А если б даже ваш притон
Ты сделал чище и честней
И поменял бы суть вещей,
То кем бы сам стал в мире том?

О чем бы там стал говорить,
Кому б тогда служил ручей?
Молчишь? Не бойся, суть вещей
Вам не под силу изменить.

Вам нужен этот грязный дом,
Чтобы себя в нем обелять,
А бог ваш — прожженная б...!
Он усмехнулся, а потом,

Вдруг залпом выпив триста грамм,
Мне жадно в ухо стал шептать:
— Послушай, я тебе все дам,
О чем ты здесь мог лишь мечтать.

Растает утренний туман,
Увидишь синь, к которой шел,
На, выпей этот порошок,
И явью станет твой дурман.

Он что-то белое в стакан
Мне сыпал, пенилось вино,
А по трясущимся губам
Его — кровавое пятно!

Я осушил другой бокал,
Исчез он с криком: «Буду вновь!»
Теперь моя сочилась кровь:
Укус змеи я выжимал.

ДВЕ КЛЕТОЧКИ ДОБРА

Придуманы людьми слова для изъяснений,
И чтоб не путать их дана мозгам кора,
И клетки для сомнений, стремлений, опасений,
И в глубине мозгов две клеточки добра.

Они легко ранимы: обидь — и погибают.
И люди говорят уже не те слова,
Что делают — не ведают,
Зачем живут — не знают,
Когда убиты в них две клеточки добра.

Что значит день без света, и ночь без звездной пыли, Без радости цветенья весенняя пора?
Без сказок нету были, Без осени нет лета,
И жизнь — совсем не жизнь без клеточек добра.

Кресты, кресты, кресты —
Вся прошлая история,
Природа терпелива, а жизнь всегда права.
Не вытоптать цветы, как и не выпить моря,
Вот капельку бы людям природного добра.

Я слышу, слышу хруст,
И вовсе круг не прочен,
Ломайте же его! Давно уже пора!
В гостях у разных чувств мы засиделись очень,
Нас ждут давно друг в друге две клеточки добра.

Пускай они хрупки, и вес их не измерить,
Нo счастье — не жалеть их: истина стара.
Сбивайте же замки и раскрывайте двери,
На волю выпускайте все клеточки добра.

***
Пробило полночь ровно в полночь,
А ровно в пять пропел петух.
И тут же свет в избе потух,
Иван Савельич взял треух
И вышел вон. Он точно вспомнил,
Он точно вспомнил место то,
Где восемь лет назад пальто
Свое оставил, выпив лишку,
А там в подкладке золотишко
Зашито в тряпки: семь по сто.

Ох, жизнь — копейка, ох, понесло!
А ну-ка, налей-ка, пока не взяло.

Кемаря в первой электричке,
Иван Савельвич вспоминал
Былое: озеро Байкал,
Барак, пилу, лесоповал,
Бича, Убогого по кличке.
Это Убогий отыскал
В тайге коричневый металл
И в ту же ночь куда-то сгинул.
Иван Савельич его в спину
Чуть подтолкнул, и тот — в прогал.

Ох, жизнь — копейка, ну, понесло!
Лей, не жалей-ка, посмотрим: кто с ног?

Как будто в день своего рожденья
Иван Савельич на перрон
Сошел, и сразу слева дом
Увидел тот, в котором он
Свое отметил возвращенье.
Все точно, восемь лет назад

Он здесь пил десять дней подряд,
Потом, очнувшись в одних трусьях
В каком-то грязном захолустье,
Не помня: что, откуда, как?
Но вот, кажись, конец дороге,
Давай, Савельич, не робей!
Он в дверь стучит, а там за ней
Шаги все ближе и слышней,
И бич, Убогий, на пороге.
— Ну что, Иван, не ожидал?
А я тебя давненько ждал —
Как не прийти за золотишком,
Да только вона, как все вышло,
Зря столько лет сюда бежал.
А то, что жизнь твою не взял,
Когда ко мне приполз ты в руки,
Так благодарен тебе, суке,
Ведь я к свободе на поруки
Тогда попал через прогал.

Ох, жизнь—копейка, где верх, где дно?
Лей пополней-ка, теперь все — одно.

Пробило полночь ровно в полночь,
А ровно в пять пропел петух.
И тут же свет в избе потух,
Иван Савельич встал, вздохнув,
И налил водки ковшик полный.
Хватило только на глоток,
И снова мысли лишь про то,
И сна не будет, как и прежде.
Ох, зря он в город тогда ездил,
Ох, зря припомнил про пальто.

ПИОНЕРСКАЯ МАРШЕВАЯ

Мы все стремимся к лучшему.
Равненье на отличников
Еще с начальной школы
Приучены держать,
И нет удобней случая
Для проявленья личности,
Чем, глядя в рот учителю,
В учении дерзать.

Шагают пионеры
К воротам новой эры,
Клеймят позором Никсона
И в барабаны бьют!
Плечом к плечу прижатые
Поют вслед за вожатыми,
Разыгран будто в шахматы
Их жизненный дебют.

— А ну, скажи нам, Петенька,
Кем Пушкин был для Пущина?
— Был Пушкин другом Пущину
Еще по лицею,
Он хоть из обеспеченных,
Был за рабочих в сущности,
И очень не нравился
Тогдашнему царю.

Шагают пионеры
К воротам новой эры,
Клеймят позором Картера
И в барабаны бьют!
Плечом к плечу приклеены
Клянутся в чем-то Ленину,
Один только Санеев
Не отдает салют.

Ох, и беда с Санеевым,
Учителя болеют с ним,
Когда проходят Горького,
Проходит он Дюма,
Что в лоб, что по лбу — тьфу ему!
Он — трудновоспитуемый,
Его определенно
Дожидается тюрьма.
А вот спроси Санеева
Таблицу Менделеева!
Полезут вверх вспотевшие
Химичкины очки.
Он вечно огрызается,
Плюс боксом занимается,
Из-за него теряются
Седьмого «а» очки.

Шагают пионеры
К воротам новой эры,
Клеймят позором Рейгана
И в барабаны бьют!
Плечом к плечу прижатые,
Поют вслед за вожатыми,
Разыгран будто в шахматы
Их жизненный дебют.

Мы все стремились к лучшему,
Равнялись на отличников,
Теперь сидим в конторах,
Наш дух ровн и тверез.
Мы не попали в личности,
Нас не коснулись случаи,
Вот разве что Санеев
Взошел на Эверест!

Шагают пионеры
К воротам новой эры,
На Буша смотрят искоса
И в барабаны бьют!
Плечом к плечу прилипшие,
Поют давно прогнившее,
Переменить нелишне бы
Им жизненный дебют.

***
Ругайте меня, материте, кляните,
На счастье, конечно, а не по злобе.
Я рву нынче с прошлым последние нити,
В пучину бросаюсь я на скорлупе.
Что там впереди? Да откуда я знаю?
Скорлупка — вот все, что осталось при мне.
Мгновенье — и в волнах я точкой растаю...
Чтоб к вам возвратиться на звонкой струне!

В стихах или песнях
Неважно, ко весь к вам
Еще возвращусь я на звонкой струне.

Ну что ж, мне пора. Не надо, простите.
Все было нормально. Да нет, я не лгу.
Мне просто туда очень нужно, поймите,
Поймите, я больше так жить не могу!
Я должен, обязан раздвинуть границы,
Мне нужно губами приникнуть к волне.
Я должен свободы в пучине напиться,
Чтоб к вам возвратиться на звонкой струне!